НУЖНА ЛИ СУДУ ИСТИНА?

Ю. КОРЕНЕВСКИЙ, кандидат юридических наук

Не правда ли — странный вопрос? Долгие годы, во всяком случае со времени реформы 1864 года, положительный ответ на него не вызывал у российских юристов никаких сомнений. Что же произошло сейчас, есть ли здесь вообще тема для обсуждения?

Проблема, однако, не выдумана. В ходе начавшейся в России новой судебной реформы вопрос о роли уголовного суда в установлении истины оказался в числе дискуссионных. И хотя в такой ’прямой, заостренной форме, как это сделано в моей статье, его предпочитают не ставить, многое из того, что сказано и написано в последние годы, неизбежно ведет к выводу: выяснять истину больше не нужно, во всяком случае — не обязательно. Более того, высказано мнение, что и стремиться к этому не следует, ибо «объективная истина известна лишь Богу».

Было бы наивно полагать, что столь решительные утверждения — лишь плод размышлений отдельных теоретиков уголовного судопроизводства. В основе они представляют собой реакцию на сложившееся в нашем правосудии явно искаженное соотношение роли сторон и суда в исследовании доказательств и установлении фактических обстоятельств дела.

В течение многих лет сначала вовсе отрицалась (как чуждый нам принцип буржуазного процесса), а потом признавалась лишь формально состязательность судебного разбирательства и лежащее в ее основе разделение процессуальных функций. До недавнего времени господствовала концепция единства целей и задач правоохранительных органов, включая и суд; считалось, что суд вместе с прокуратурой и следствием «в единой упряжке» борются с преступностью. Поскольку далеко не во всех случаях в разбирательстве дел участвовали обвинение и защита (прокуроры, в частности, выступали менее чем по половине дел), суд по многих случаях вынужден был принимать на себя всю тяжесть исследования доказательств - и обвинительных, и оправдательных, вольно или невольно втягиваясь в уличение подсудимого. Это, в свою очередь, снижало ответственность сторон за выполнение своих процессуальных обязанностей. Что же касается прокуроров, то некоторые из них в практической деятельности сохраняли не вполне, может быть, осознанную, но постоянно подпитываемую реальной жизнью надежду на то, что если он, прокурор, и не справится со своими обязанностями как государственный обвинитель, его и в этом случае скорее всего поддержит суд.

Отрицательные последствия такого положения очевидны. И поэтому вполне понятно недовольство судей, их стремление избавиться от необходимости работать и за прокурора, и за адвоката. Сейчас появилась надежда, что по мере развития судебной реформы разбирательство в суде уголовного дела будет действительно строиться на принципе состязательности, что означает: доказывание обвинения возлагается на прокурора; защитник обязан использовать все предусмотренные законом средства защиты подсудимого; суд никаких обвинительных функций не выполняет, он разрешает дело.

Все это бесспорно. Но какой все же будет роль суда, профессиональных судей? Должны ли они активно участвовать в исследовании обстоятельств дела, стремясь к их полному выяснению, или займут лишь положение безучастного арбитра между обвинением и защитой? Вот в чем вопрос. И решать его следует неторопливо, взвесив все «за» и «против», избегая распространенного, к сожалению, в нашей жизни отсутствия чувства меры, когда, устраняя одну крайность, впадают одновременно в противоположную, как в поговорке: чтобы выпрямить, надо перегнуть.

Рассматриваемая проблема — далеко не простая и родилась не сегодня. Она обсуждалась еще в 60-х годах прошлого столетия. Составители Судебных уставов имели перед собой два варианта решения, выработанные к тому времени мировым опытом: англо-американский, в котором суд сам ничего не выясняет, все делают стороны, а он лишь следит за их поединком, и континентальный, где суд (особенно во Франции) — активный участник судебного следствия. После тщательного исследования авторы Уставов избрали решение, более близкое к континентальному варианту. Вот их аргументы, изложенные в объяснительной записке к Уставу уголовного судопроизводства: «Начало судебного состязания сторон не исключает самодеятельности суда в уголовном судопроизводстве и не обязывает его решать дела по тем данным, которые предъявлены сторонами, но требует единственно того, чтобы по всем сведениям, относящимся к делу, сторонам предоставлена была возможность судебного состязания. Задача уголовного суда есть открытие в каждом деле безусловной истины. В стремлении к этой цели суд уголовный не может принимать в уважение желания сторон… Поэтому, если стороны не предъявили всех тех сведений, которые должны служить данными для основательного разрешения уголовного дела, то суд не может удовлетвориться одними их заявлениями, но обязан потребовать дополнительных сведений».

Исходя из этого, Устав предусматривал, что суд не только по инициативе сторон, но и по собственному усмотрению вправе: при наличии сомнений в полноте и достоверности протокола осмотра поручить одному из своих членов или судебному следователю произвести новый осмотр или выехать в полном составе на место преступления; назначить новое освидетельствование или испытание; осмотреть вещественные доказательства и т. п.

Такой подход в российском законодательстве (включая и советский период) оставался неизменным в течении 130 лет. Сейчас в литературе предлагается другое решение, суть которого кратко выражена в словах: «Задача суда…  — рассудить стороны (обвинение и защиту), правильно оценить представленные ими доказательства» (подчеркнуто мною.- Ю.К.) (Советская юстиция. 1993. № 5. С. 2). Эта позиция получила отражение и в законе, принятом Верховным Советом Российской Федерации 16 июля 1993 г. В ст. 429 УПК (в редакции этого закона) — «Состязательность в суде присяжных» — суду предписывается создать сторонам необходимые условия для всестороннего и полного исследования обстоятельств дела, но ничего не говорится об обязанностях по исследованию доказательств самого суда, профессиональных судей. А в ст. 446 судьям предоставляется право задавать вопросы подсудимому, потерпевшему, свидетелям и экспертам, но даже не упомянуты все другие возможности выяснения обстоятельств дела, которые были предусмотрены в Уставе 1864 г.

Не вызывает сомнений, что предлагаемый ныне порядок ближе к англо-американскому. Нет никаких оснований критиковать этот порядок; граждане Великобритании и США, где он существует с незапамятных времен, наверное, считают его наилучшим. Но ведь и французы, и немцы тоже вполне удовлетворены своей системой судопроизводства и менять ее на другую, кажется, не собираются. Решение вопроса о том, какая из систем лучше (а, может быть, и в той, и в другой есть свои рациональные моменты), требует глубокого сравнительного изучения законодательства и судебной практики, причем обязательно с учетом особенностей и традиций каждой страны. Не знаю, проводилось ли кем-либо из российских специалистов такое изучение, но если и проводилось, то о нем у нас никому не известно. Ни в пояснительной записке к проекту Закона от 16 июля 1993 г., ни ранее, в Концепции судебной реформы мы не найдем ответа на вопрос, почему все-таки для России избран вариант англо-американский в ущерб континентальному, к которому наше судопроизводство в течение длительного времени было ближе.

Вопрос о приемлемости для государства тех или иных правовых институтов нельзя решать в отрыве от конкретных условий реальной жизни. Коренное изменение роли суда в доказывании (если оно действительно нужно, в чем пока нет уверенности) предполагает другое — не такое, как у нас сейчас — предварительное следствие, более высокий уровень и несравненно большую доступность услуг адвокатов, наконец, иную степень подготовленности людей к защите своих прав в суде.

Суд, конечно, не должен подменять обвинителя; прокуратура сама обязана позаботиться, чтобы государственное обвинение в полной мере способствовало всестороннему исследованию доказательств и правильному разрешению дела. Но ведь по ряду дел обвинение поддерживает потерпевший, в будущем перечень таких дел, несомненно, должен быть расширен (предложения об этом приведены, например, в журнале «Советская юстиция». 1993, № 15. С. 4). Как же быть, если, скажем, потерпевший не сумеет воспользоваться всем арсеналом предоставленных ему процессуальным законам прав и из-за этого (а вовсе не потому, что его позиция вообще необоснованна) окажется бессильным перед ловким преступником? Или если подсудимому не повезет с адвокатом, тот окажется неумелым или просто недобросовестным, не представит суду всех доказательств, свидетельствующих в пользу подсудимого? Что же, суд закроет на это глаза?

Такие опасения в какой-то мере нейтрализуются, когда приговор выносится постоянным судьей (или с его участием), профессионалом, которому известны все имеющиеся в деле доказательства. Но присяжные, с участием которых будут рассматриваться дела о наиболее тяжких преступлениях, не будут знакомиться с письменными материалами дела. Их выводы о виновности или невиновности подсудимого будут основываться единственно на том, что они увидят и услышат в судебном разбирательстве. Если же присяжные не узнают чего-то важного, что могло бы сказаться на судьбе дела, если каких-либо существенных доказательств им не представят стороны, а профессиональный судья не обратит на это внимания, значит вердикт присяжных будет основан на заведомо неполной информации. Судебная ошибка здесь не только вероятна, она, зачастую, неизбежна.

Кстати, нелегко объяснить, каким образом положение ст. 429 УПК, по существу полностью возлагающее исследование доказательств на стороны, согласуется со ст. 455 того же Кодекса, в соответствии с которой, если во время совещания у присяжных возникнет необходимость в дополнительном исследовании каких-либо существенных обстоятельств, они вправе обратиться с соответствующей просьбой к председательствующему. Кто же в этом случае возьмет на себя обязанность истребования и исследования дополнительных доказательств, если стороны об этом вопрос не ставят?

Нельзя забывать и о том, что выводы присяжных будут формироваться в «значительной мере (несомненно, большей, чем профессиональных судей) под влиянием прений сторон. Велика опасность того, что пробелы в рассмотренных в судебном разбирательстве доказательствах присяжные будут восполнять впечатлениями, которые получат от речей обвинителя и защитника. Не получится ли так, как сказано в одной из недавних публикаций: «Были более убедительны обвинители, значит  — виновен. Сумели посеять в душе судей сомнения другие, защитники, — невиновен». При таком подходе исход дела, судьба подсудимого могут зависеть не столько от того, действительно ли он виновен (чтобы это установить, нужна; активная, напряженная работа и сторон, и судей), сколько от того, кто — обвинитель или защитник — окажется более умелым, опытным, красноречивым, наконец, кто сумеет сильнее воздействовать на разум и чувства присяжных.

Можно, конечно, сказать, что судебная реформа проводится комплексно, что она включает и совершенствование государственного обвинения, и улучшение деятельности адвокатуры. Будем надеяться. Но когда все это осуществится? А жить-то надо сегодня. Нельзя допустить, чтобы юридическая неосведомленность человека, неумение доказать свою правоту в судебном разбирательстве, ничем не компенсируясь, приводили бы к принятию решения в пользу противной стороны только потому, что та оказалась более подготовленной, более вооруженной юридической помощью.

При обсуждении рассматриваемого вопроса, как обычно в пылу дискуссии, высказываются порой весьма своеобразные суждения, которые, однако, помогают оценить практическое значение проблемы. Вот одно из них: «Добыть» объективную истину и обеспечить состязательность процесса — категории несовместимые». Вот тебе раз! А мы-то все думали, что состязательность — одна из гарантий обнаружения истины путем всестороннего, с противоположных позиций освещения обстоятельств дела. Но если это не так, если состязательность — лишь самоцель, то кому и для чего она нужна?

Или, например, такое предложение: «раскрепостить судью, освободить его от персональной ответственности за принятое судом решение» (Советская юстиция. 1991. № 11. С. 1). Эта мысль, высказанная в свое время по несколько иному поводу, находит сейчас немало последователей. Глубокое уважение к судейской профессии позволяет мне надеяться, что большинство судей не воспримет призыва ни к пассивности в судебном следствии, ни к безответственности за правильное разрешение дела. Одно из подтверждений — опубликованная статья «Суд должен проявлять активность при сборе и исследовании доказательств» (Советская юстиция. 1993, № 12. С. 1-2), в числе авторов которой председатель Самарского областного суда А. Бабенко. Но, несомненно, будет немало юристов, для которых идея освобождения от ответственности за выяснение подлинных обстоятельств дела может оказаться весьма заманчивой. Еще бы, ведь при таком подходе судья в любом случае неуязвим: из-за явно поверхностного исследования доказательств избежал ответственности опасный преступник — виноват прокурор, осужден невиновный — плох адвокат. А если обвинительный вердикт вынесли присяжные — вся вина на них, даже если из-за невыполнения своих профессиональных обязанностей сторонами и безучастности судьи им не была предоставлена достаточно полная информация.

В заключение вернемся к вопросу, о котором было уже сказано в начале статьи: доступна ли вообще суду истина или она известна лишь Всевышнему? Это сложнейшая, не только (а, может быть, и не столько) юридическая, но и философская проблема, о ней уже исписаны тонны бумаги. Тех, кто не знаком с историей вопроса, кого интересуют различные позиции и аргументы, отошлем к фундаментальному труду «Теория доказательств в советском уголовном процессе» (Часть общая. М., 1966. С. 37-142). Для короткой же статьи ограничимся лишь некоторыми практическими выводами. Главный вопрос — какая цель ставится перед судом (и сторонами, разумеется)? Не вызывает сомнений, что в силу ряда объективных и субъективных причин истина в уголовном судопроизводстве достигается не всегда. Нередко суд в приговоре констатирует, что несмотря на все усилия -точно установить обстоятельства дела не удалось, и в силу презумпции невиновности оправдывает подсудимого. Это — нормальный исход. Бывает, к сожалению, и так, что постановленный на основании неполно исследованных данных обвинительный приговор оказывается необоснованным, происходит судебная ошибка. И хотя все должно делаться, чтобы избежать таких ошибок, они будут, очевидно, всегда. Такова жизнь. Но не ясно ли, что если заранее исходить из того, что истина в суде вообще недостижима, не считать ее установление целью деятельности сторон и суда в судебном разбирательстве, не стремиться к максимальному использованию всех возможных средств и способов выяснения подлинной картины преступления, истины и не достигнешь, судебная ошибка станет не исключением, а нормой.

Так что же: нужна суду истина? Или будем уповать лишь на Бога?

Название: НУЖНА ЛИ СУДУ ИСТИНА?

Автор: Кореневский Ю.В.

Источник опубликования: «Российская юстиция», № 5, 1994.

Наверх